Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало повторяя.    



 М. Б.

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.


       М. Б.

     Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
     подышать свежим воздухом, веющим с океана.
     Закат догорал в партере китайским веером,
     и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

     Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
     рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
     развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
     и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

     Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
     на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
     чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
     немыслимые, чем между тобой и мною.

     Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
     ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
     но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум,
     еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

     Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
     ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
     Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
     Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.


           М. К.

     Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
     все подозрительно: подпись, бумага, числа.
     Даже ребенку скучно в такие цацки;
     лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
     Теперь, когда мне попадается цифра девять
     с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
     или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
     плывущую из-за кулис, и пудра
     с потом щекочут ноздри, как будто запах
     набирается как телефонный номер
     или -- шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
     и серпах, я что-то все-таки сэкономил!
     Этой мелочи может хватить надолго.
     Сдача лучше хрусткой купюры, перила -- лестниц.
     Брезгуя щелковой кожей, седая холка
     оставляет вообще далеко наездниц.
     Настоящее странствие, милая амазонка,
     начинается раньше, чем скрипнула половица,
     потому что губы смягчают линию горизонта,
     и путешественнику негде остановиться.

          "On a cloud I saw a child,
          and he laughing said to me..."
           W. Blake

        1

     Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
     не ходить в пальто, но в одной рубашке.
     Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
        мы, готовя уроки, хотим не плакать.

     Мы учебник прочтем, вопреки заглавью.
     То, что нам приснится, и станет явью.
     Мы полюбим всех, и в ответ -- они нас.
        Это самое лучшее: плюс на минус.

     Мы в супруги возьмем себе дев с глазами
     дикой лани; а если мы девы сами,
     то мы юношей стройных возьмем в супруги,
        и не будем чаять души в друг друге.

     Потому что у куклы лицо в улыбке,
     мы, смеясь, свои совершим ошибки.
     И тогда живущие на покое
        мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

        2

     Наши мысли длинней будут с каждым годом.
     Мы любую болезнь победим иодом.
     Наши окна завешены будут тюлем,
        а не забраны черной решеткой тюрем.

     Мы с приятной работы вернемся рано.
     Мы глаза не спустим в кино с экрана.
     Мы тяжелые брошки приколем к платьям.
        Если кто без денег, то мы заплатим.

     Мы построим судно с винтом и паром,
     целиком из железа и с полным баром.
     Мы взойдем на борт и получим визу,
        и увидим Акрополь и Мону Лизу.

     Потому что число континентов в мире
     с временами года, числом четыре,
     перемножив и баки залив горючим,
        двадцать мест поехать куда получим.

        3

     Соловей будет петь нам в зеленой чаще.
     Мы не будем думать о смерти чаще,
     чем ворона в виду огородных пугал.
        Согрешивши, мы сами и станем в угол.

     Нашу старость мы встретим в глубоком кресле,
     в окружении внуков и внучек. Если
     их не будет, дадут посмотреть соседи
        в телевизоре гибель шпионской сети.

     Как нас учат книги, друзья, эпоха:
     завтра не может быть также плохо,
     как вчера, и слово сие писати
        в tempi следует нам passati.

     Потому что душа существует в теле,
     жизнь будет лучше, чем мы хотели.
     Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
        ибо так вкуснее: нам так сказали.

        ___

          "Hear the voice of the Bard!"
           W. Blake

        1

     Мы не пьем вина на краю деревни.
     Мы не дадим себя в женихи царевне.
     Мы в густые щи не макаем лапоть.
        Нам смеяться стыдно и скушно плакать.

     Мы дугу не гнем пополам с медведем.
     Мы на сером волке вперед не едем,
     и ему не встать, уколовшись шприцем
        или оземь грянувшись, стройным принцем.

     Зная медные трубы, мы в них не трубим.
     Мы не любим подобных себе, не любим
     тех, кто сделан был из другого теста.
     Нам не нравится время, но чаще -- место.

     Потому что север далек от юга,
     наши мысли цепляются друг за друга.
     Когда меркнет солнце, мы свет включаем,
        завершая вечер грузинским чаем.

        2

     Мы не видим всходов из наших пашен.
     Нам судья противен, защитник страшен.
     Нам дороже свайка, чем матч столетья.
        Дайте нам обед и компот на третье.

     Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
     Мы боимся короны во лбу лягушки,
     бородавок на пальцах и прочей мрази.
        Подарите нам тюбик хорошей мази.

     Нам приятней глупость, чем хитрость лисья.
     Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
     И, когда их срывает Борей до срока,
        ничего не чувствуем, кроме шока.

     Потому что тепло переходит в холод,
     наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
     Не рассудок наш, а глаза ослабли,
        чтоб искать отличье орла от цапли.

        3

     Мы боимся смерти, посмертной казни.
     Нам знаком при жизни предмет боязни:
     пустота вероятней и хуже ада.
        Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".

     Наши жизни, как строчки, достигли точки.
     В изголовьи дочки в ночной сорочке
     или сына в майке не встать нам снами.
        Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.

     То не колокол бьет над угрюмым вечем!
     Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
     Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
        Дайте нам припасть напоследок к фляге.

     Почему все так вышло? И будет ложью
     на характер свалить или Волю Божью.
     Разве должно было быть иначе?
        Мы платили за всех, и не нужно сдачи.





   Потому что искусство поэзии требует слов,
     я -- один из глухих, облысевших, угрюмых послов
     второсортной державы, связавшейся с этой, --
     не желая насиловать собственный мозг,
     сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
        за вечерней газетой.

     Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
     в этих грустных краях, чей эпиграф -- победа зеркал,
     при содействии луж порождает эффект изобилья.
     Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
     Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, --
        это чувство забыл я.

     В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
     стены тюрем, пальто; туалеты невест -- белизны
     новогодней, напитки, секундные стрелки.
     Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
     пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей --
        деревянные грелки.

     Этот край недвижим. Представляя объем валовой
     чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
     вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
     Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
     Даже стулья плетеные держатся здесь
        на болтах и на гайках.

     Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
     немота вынуждает нас как бы к созданью своих
     этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
     Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
     свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
        Кочет внемлет курантам.

     Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
     к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
     видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
     И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
     но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут --
        тут конец перспективы.

     То ли карту Европы украли агенты властей,
     то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
     чересчур далека. То ли некая добрая фея
     надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
     Сам себе наливаю кагор -- не кричать же слугу --
        да чешу котофея...

     То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
     то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
     Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
     паровоз с кораблем -- все равно не сгоришь от стыда:
     как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
        колесо паровоза.

     Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
     Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
     обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
     как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
     но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
        продырявленным вправе.

     Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
     времена, неспособные в общей своей слепоте
     отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
     Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
     Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
        чтоб спросить с тебя, Рюрик.

     Зоркость этих времен -- это зоркость к вещам тупика.
     Не по древу умом растекаться пристало пока,
     но плевком по стене. И не князя будить -- динозавра.
     Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
     Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
        да зеленого лавра.


     Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос.
     Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег.
     И это не комната, где мы сидим, но полюс;
     плюс наши следы ведут от него, а не к.

     Когда-то я знал на память все краски спектра.
     Теперь различаю лишь белый, врача смутив.
     Но даже ежели песенка вправду спета,
     от нее остается еще мотив.

     Я рад бы лечь рядом с тобою, но это -- роскошь.
     Если я лягу, то -- с дерном заподлицо.
     И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножках
     и сварит всмятку себе яйцо.

     Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.
     Это всегда помогало, как тальк прыщу.
     Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.
     Ты носишь светлые платья. И я грущу.




     Взгляни на деревянный дом.
     Помножь его на жизнь. Помножь
     на то, что предстоит потом.
     Полученное бросит в дрожь
     иль поразит параличом,
     оцепенением стропил,
     бревенчатостью, кирпичом --
     всем тем, что дымоход скопил.

     Пространство, в телескоп звезды
     рассматривая свой улов,
     ломящийся от пустоты
     и суммы четырех углов,
     темнеет, заражаясь не-
     одушевленностью, слепой
     способностью глядеть вовне,
     ощупывать его тропой.

     Он -- твой не потому, что в нем
     все кажется тебе чужим,
     но тем, что, поглощен огнем,
     он не проговорит: бежим.
     В нем твой архитектурный вкус.
     Рассчитанный на прочный быт,
     он из безадресности плюс
     необитаемости сбит.

     И он перестоит века,
     галактику, жилую часть
     грядущего, от паука
     привычку перенявши прясть
     ткань времени, точнее -- бязь
     из тикающего сырца,
     как маятником, колотясь
     о стенку головой жильца.



    Что касается звезд, то они всегда.
     То есть, если одна, то за ней другая.
     Только так оттуда и можно смотреть сюда:
     вечером, после восьми, мигая.
     Небо выглядит лучше без них. Хотя
     освоение космоса лучше, если
     с ними. Но именно не сходя
     с места, на голой веранде, в кресле.
     Как сказал, половину лица в тени
     пряча, пилот одного снаряда,
     жизни, видимо, нету нигде, и ни
     на одной из них не задержишь взгляда.



     Ты забыла деревню, затерянную в болотах
     залесенной губернии, где чучел на огородах
     отродясь не держат -- не те там злаки,
     и доро'гой тоже все гати да буераки.
     Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
     а как жив, то пьяный сидит в подвале,
     либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
     говорят, калитку, не то ворота.
     А зимой там колют дрова и сидят на репе,
     и звезда моргает от дыма в морозном небе.
     И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
     да пустое место, где мы любили.

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
- До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
- словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.






